Когда-то я был человеком. История интернет-зависимости

Эндрю Салливан – писатель, блогер и бывший главный редактор The New Republic – написал для журнала New York о мире, в который погружают нас современные технологии. Прочитав эту статью, один из наших редакторов удалил со своего айфона инстаграм, твиттер и часть мессенджеров. Эссе Салливана не оставит равнодушными и вас. Если, конечно, вы справитесь с бесконечным потоком информационных раздр� �жителей и дочитаете текст до конца.


Я сидел в большом зале для медитаций, расположенном в перестроенном доме послушников в центральном Массачусетсе. Стоявшая в передней части комнаты женщина подняла корзину, приглашая всех сложить в нее свои телефоны. Своим сияющим взором она напоминала священника с блюдом для пожертвований. Повинуясь приглашению, я залез в карман и достал оттуда айфон, а потом подошел к ней, чтобы сдать свое маленькое устройство. Уже на пути обратно к своему стулу я почувствовал панику. Если бы не взгляды ок ружающих, устремленные на меня, я! бы, вероятно, развернулся на месте и немедленно попросил вернуть мне мой телефон. Но я не сделал этого. Я знал, зачем я здесь.

За год до этого, как и многие люди с зависимостью, я почувствовал, что в моей жизни грядет кризис. В течение полутора десятков лет я был одержим Всемирной паутиной, публикуя по нескольку постов в день, семь дней в неделю, и со временем создав редакцию, которая в пиковые часы каждые 20 минут прочесывала интернет в поисках нового и интересного. Каждое утро начиналось с полного погружения в поток интернет-сознания и новостей, от сайта к сайту, от твита к твиту, от экстренного сообщения до лучшего анализа произошедшего, постоянного сканирования бесчисленных картинок и видео, чтобы не упустить из виду многочисленные рождавшиеся мемы. Каждый день я выжимал из себя то наблюдение, то аргумент, а то и шутку про то, что только что произошло или происходит. Временами я проводил целые недели, маниакально выуживая каждую мельчайшую крупицу информации о разворачивающейся истории, чтобы создать из собранного рассказ в реальном времени. Я находился в неско� �чаемом диалоге с читателями, кот! орые ! придирались, хвалили, осуждали и исправляли меня. Мой мозг никогда не был столь настойчиво и публично занят столь многими темами, как в этот длинный отрезок времени.

Другими словами, я был одним из пионеров явления, которое сейчас назвали бы жизнью-в-онлайне. По мере того как шли годы, я стал осознавать, что более не одинок. В скором времени фейсбук одарил каждого эквивалентом собственного блога со своей собственной аудиторией. Все больше людей заводили себе смартфоны – и немедленно погружались в поток лихорадочного контента, про дираясь через него так же неустанно, как это когда-то делал я. Твиттер превратился в платформу для молниеносной публикации микромыслей. Пользователи были не меньше меня зависимы от обратной связи – и даже более плодовиты. А затем нас как дождем накрыло приложениями, которые заполнили собой остатки нашего свободного времени. Эта виртуальная жизнь без остановки, в состоянии постоянного обновления стала повсеместной. Я помню, как в 2007 году решил поднять планку и обновлять свой блог каждые полчаса. В глазах моего редактора читалось, что � �н считает меня сумасшедшим. Но с�! �годн! я это сумасшествие превратилось в банальность – и когда-то невообразимая скорость профессионального блогера стала дефолтным состоянием для всех.

Я помню, как раньше шутил, что если интернет убивает, то я узнаю об этом первым. Прошло несколько лет, и шутка уже не казалась такой смешной. В последний год моей жизни блогера здоровье стало всерьез подводить меня. За 12 месяцев я пережил четыре бронхиальные инфекции, и справиться с ними было все труднее. Отпуск, если и случался, был всего лишь возможностью выспаться. Во сне я видел отрыв� �и кода, используемого мною каждый день для обновления сайта. По мере того как я все больше времени проводил в онлайне, дружеские отношения с другими людьми атрофировались. Выписывая мне очередной курс антибиотиков, мой врач поинтересовался: «Ты реально не умер от ВИЧ, чтобы умереть от интернета?»

Но постоянное онлайн-присутствие имело свои бонусы: ежедневная аудитория из ста тысяч человек, медийный бизнес, который даже приносил доход, постоянный поток информации, которая раздражала, просвещала или бесила меня, уютная ниша в моз� �овом центре разворачивающегося ! глоб�! �льного разговора и способ измерения успеха с помощью данных – все это было похоже на непрерывную допаминовую ванну для писательского эго. Если уж эпоха интернета требует от писателя переродиться, успокаивал я себя, то, по крайней мере, я тут на шаг впереди всех. Проблема была в том, что мне не удавалось переродиться как человеку.

Я попытался читать книги, но оказалось, что этот навык утерян. Стоило прочитать пару страниц, и меня так и подмывало броситься к клавиатуре. Я решил попробовать медитировать, но попытки успокоить свой ум б ыли безуспешны. Мне удалось войти в стабильный режим тренировок, и это был мой единственный отдых на час в день. Но каждый день, что я существовал в этом вездесущем виртуальном мире, онлайн-шумиха становилась все громче и громче. Хотя ежедневно я проводил долгие часы в одиночестве и молчании перед своим лэптопом, я ощущал себя внутри неотвязной неблагозвучной давки из слов и образов, звуков и идей, эмоций и тирад – в этакой аэродинамической трубе оглушающего убийственного шума. И я начал опасаться, что этот новый образ жизни стал превра щаться в образ нежизни.

В п�! �след! ние месяцы я стал осознавать, что, как и большинство людей с зависимостью, я пребывал в состоянии отрицания. Я издавна относился к своей жизни онлайн как к приложению к своей реальной жизни, считая ее неким аксессуаром. Да, я проводил множество часов, коммуницируя с другими людьми как бесплотный голос, но моя реальная жизнь и мое тело по-прежнему были здесь. По мере того как состояние здоровья и уровень благополучия стали ухудшаться, я осознал, что невозможно иметь две жизни одновременно. Нужно было выбирать. Каждый час, проведенный онла� �н, не был прожит в физическом мире. Каждую минуту, что я был поглощен виртуальным взаимодействием, я не был частью человеческого общения. Каждая секунда, посвященная каким-то пустякам, была секунда, не потраченная на рефлексию, спокойствие или чувство. «Многозадачность» была миражом. Это была игра с нулевой суммой. Я либо существовал как онлайн-голос, либо я жил как человек в мире, который издавна населяют люди.

И тогда, после 15 лет онлайн, я решил пожить в реальности.

От Библии – к Тиндеру

С изобретением печатного ⁠� �танка каждая новая революция в с! фере ! информационных технологий вызывала катастрофические ⁠страхи. От паники, вызванной страхом, ⁠что доступ к переведенной на английский язык Библии уничтожит правоверное ⁠христианство, ⁠и до отвращения, которое в 1950-х годах вызывал ⁠новый варварский носитель, телевидение, духовные критики стонали и вопили на каждом шагу. Каждый сдвиг представлял собой очередное дробление внимания – продолжаясь до ранее непредставимого калейдоскопа кабельного телевидения в конце XX века и современных нам бесконечных и бесконечно множащихся простр анств Всемирной паутины. И, однако же, обществу всегда удавалось адаптироваться и приспособиться, без очевидного для себя вреда и с некоторым более-чем-очевидным прогрессом. Так что, возможно, называть эту новую эпоху всеобщего забытья новой антиутопией слишком просто.

Но надо признать, что происходящее сегодня являет собой огромный скачок по сравнению с совсем недавним прошлым. Данные потрясают. Каждую минуту пользователи YouTube загружают на сайт еще 400 часов видеоконтента, а пользователи тиндера пролистывают более миллиона фот ографий. Каждый день пользовател! и фей! сбука оставляют миллиарды лайков. Объем публикуемой онлайн-изданиями информации вырос в геометрической прогрессии, статьи строчат как из пулемета, и каждые несколько минут в новостях появляются новые подробности. Блоги, лента фейсбука, аккаунт в тамблере, твиты и пропагандистские каналы видоизменяют, одалживают и закручивают всю эту информацию по-новому.

Мы впитываем этот «контент» (как теперь называют тексты, видео и фотографии), но не через журнал или газету, и не через отложенный в закладках любимый сайт, и не через акт актив ного выбора, что прочесть или посмотреть. Вместо этого нас ведут к этим крупицам информации через несметное число крошечных, индивидуально подобранных к нашим интересам помех в социальных сетях. Не льстите себе, полагая, что контролируете то, на какие из соблазнительных заголовков вы кликаете. Технологи Кремниевой долины и их постоянно совершенствующиеся алгоритмы нашли форму приманки, заставляющей вас прыгать как безмозглый пескарь. Никогда еще ни у одной информационной технологии не было столь глубокого знания своих потребителе й – или столь продвинутой способ! ност�! � регулировать их синапсы, чтобы удерживать их в состоянии вовлеченности.

И эта вовлеченность никогда не заканчивается. Еще совсем недавно брожение по Сети хотя и вызывало привыкание, но было стационарным действием. Сидя за рабочим столом или дома с ноутбуком, вы проваливались в кроличью нору ссылок и выныривали минуты (или часы) спустя, чтобы вновь столкнуться с действительностью. Но смартфон сделал кроличью дыру портативной, и теперь мы можем проваливаться в нее где угодно, в любое время, что бы мы еще ни делали. Вскоре информац� �я проникла в каждый момент нашей жизни.

И это произошло с ошеломительной скоростью. Мы практически забыли, что десять лет назад смартфонов просто не существовало и что всего лишь в 2011 году ими владела лишь треть американцев. Сегодня смартфоны есть почти у двух третей населения страны, а если посмотреть только на молодежь, уровень проникновения составляет 85%. В прошлом году 46% американцев сделали в ходе опроса агентства Pew простое, но поразительное заявление: они не могут прожить без смартфона. Меньше чем за десятилетие это приспо� �обление превратилось из доселе �! �еизв! естного в незаменимое. Места, где раньше было невозможно оставаться на связи – самолет, метро, дикая природа, – уже сейчас можно пересчитать по пальцам, и их число стремительно уменьшается. Сегодня даже туристические рюкзаки оснащены батарейкой для зарядки смартфонов. Возможно, что единственное оставшееся «безопасное место» – это душ.

Скажете, я преувеличиваю? Небольшое, но подробное исследование 2015 года, проведенное среди молодежи, обнаружило, что его участники используют свои телефоны пять часов в день, обращаясь к ним до 85 р аз. Большинство из этих обращений были менее чем на 30 секунд, но в сумме они дают длительное время. Не менее показательным был тот факт, что пользователи не осознавали, насколько сильна их зависимость. Они думали, что хватаются за телефон в два раза реже, чем на самом деле. В любом случае, осознают они это или нет, молодые люди проводят треть того времени, что не спят, уставившись в экран смартфона.

Конечно, эти помехи зачастую приносят нам удовольствие, так как вызваны нашими друзьями. Мы получаем сигналы, которые, как нам кажется, свя заны с людьми, которых мы знаем (и! ли ду! маем, что знаем), – и в этом гениальность социальных сетей. С самого начала нашей эволюции люди чрезвычайно любили сплетни, что некоторые из ученых связывают с необходимостью быть в курсе новостей друзей и близких по мере расширения наших социальных сетей. Мы подсели на информацию так же охотно, как на сахар. Дайте нам доступ к сплетням так же, как современность дала нам доступ к сахару, и у нас появляется неконтролируемый позыв к излишествам. Из недавней статьи в журнале Atlantic мы узнали, что число снэпов, которыми обмениваются между собо й подростки в снэпчате, составляет от 10 до 400 тысяч. По мере накопления снэпов у пользователя появляется видимый всем рейтинг, дарующий ауру популярности и высокий социальный статус. Как подтвердит вам любой эволюционный психолог, подобная ситуация пагубна. Получая постоянный поток информации и источник новостей и сплетен друг о друге через социальные сети, мы практически беспомощны.

Просто оглянитесь вокруг – на людей, склонившихся над своими телефонами, когда они идут по улице, ведут свою машину, выгуливают собак или играют с о своими детьми. Посмотрите на се! бя со! стороны в очереди за кофе, или во время короткого перерыва на работе, или за рулем, или даже в тот момент, когда отправляетесь в туалет. Посетите аэропорт, и вы увидите море опущенных голов и тусклых взоров. Раньше мы смотрели вверх и вокруг, а теперь постоянно смотрим вниз.

Если бы инопланетяне побывали в Америке пять лет назад, а потом вернулись в этом году, разве это не бросилось бы им в глаза? Разве они не увидели бы, что у этих существ появилась новая странная привычка – и что, куда не оглянись, они стали ее рабами?

Внезапно – тишина

Я приехал в центр медитаций спустя несколько месяцев после того, как забросил интернет, прервав свою онлайн-жизнь и медийную карьеру. Я решил, что время, проведенное здесь, станет периодом окончательной детоксикации, и я не ошибся. После нескольких часов молчания я все ждал какой-то помехи, оживления, способного привлечь мое внимание, но ничего не происходило. Тишина становилась все глубже, превращаясь в обволакивающее состояние по умолчанию. В центре медитации никто не разговаривал. Никто даже не смотрел друг другу в глаза – некоторые буддисты назы! вают ! это «благородным молчанием». День был расписан по минутам, так что мы проводили почти все время в молчаливой медитации с закрытыми глазами или в медленном медитативном движении по обозначенным в лесу тропинкам или за коллективным, но молчаливым приемом пищи. За десять дней единственной услышанной мной речью были слова учителя в ходе трех наших встреч, две инструкции по медитации и ежевечерние лекции об осознанности.

Предыдущие девять месяцев я занимался тем, что доводил свою практику медитации до совершенства, но в этой группе я был новичком и туристом. (Все окружающие меня люди принимали участие в шестинедельных или трехмесячных курсах медитации.) Тишина, как вскоре стало очевидно, была неотъемлемой частью жизни этих людей – и меня завораживала простота их движений, открытые выражения их лиц, то, как они будто скользили, а не шли. Что они переживали, если не сумасшедшую скуку?

И каким образом, будучи окружен ими каждый день, я чувствовал, что спокойствие лишь усиливается? Обычно, если добавить людей в помещение, уровень шума вырастает. Здесь же тишина, к� �залось, суммировалась. Будучи пр! ивяз�! �н к своему телефону, я так долго жил в сопровождении вербального и визуального шума, под бесконечной бомбардировкой слов и образов, – и, однако же, я ощущал себя изолированным. Среди этих же созерцателей я находился в одиночестве, в молчании и темноте и все же ощущал себя с ними почти единым целым. Мое дыхание замедлилось. Мой мозг успокоился. Я стал гораздо лучше чувствовать свое тело. Я чувствовал, как оно переваривает пищу и принюхивается, как оно чешется и пульсирует. Как будто мой мозг двигался от абстрактного и далекого к осязаемом� � и близкому.

Меня начали интересовать вещи, которых я раньше просто не замечал. На второй день, во время медитативной прогулки по лесу, я начал замечать не только особенный свет осеннего солнца через листву, но и разноцветную мозаику опавших листьев, текстуру лишайника на древесной коре, то, как корни деревьев прорастали через старые каменные стены. Моим первым побуждением было схватить телефон и сфотографировать увиденное, но карман мой был пуст, и поэтому я начал просто смотреть вокруг. В какой-то момент я потерялся, и мне пришл� �сь сориентироваться на местност! и, чт�! �бы найти дорогу назад. Впервые за много лет я услышал, как поют птицы. Конечно, я всегда слышал, как они поют, но я так давно их не слушал.

Моя цель состояла в том, чтобы удержать мои мысли в узде. «Запомни, – сказал мне мой друг и медитирующий атеист Сэм Гаррис, напутствуя, – если ты страдаешь, значит, ты думаешь». Я не стремился заставить свой растерянный ум замолчать, я хотел лишь познакомить его с состоянием покоя, с перспективой, с «пустыми» пространствами, где ум и душа могут пополнить свои силы и которые были мне когда-то известны .

Прошло немного времени, и мир «новостей» и бушующих предвыборных дебатов исчез из моего сознания. На ум мне пришел похожий на транс документальный фильм, увиденный много лет назад. Это была лента Филипа Грёнинга «Великое безмолвие», повествующая о древнем картезианском монастыре, затерянном в Альпийских горах, и ордене монахов, принесших обет молчания. В одной из сцен фильма мы видим послушника, ухаживающего за садом. Неспешно двигаясь от одной задачи к другой, он похож на человека из другого измерения. Он идет от грядки к грядк е, но по нему не скажешь, что он со! сред�! �точен на том, чтобы куда-то добраться. Кажется, что он плывет или внимательно скользит от одной точки к другой.

Мне казалось, что этому послушнику удалось убежать от того, что мы, современные люди, понимаем под временем. В его действиях не было никакой гонки со временем, никакого страха потратить время зря, никакой попытки избежать монотонности, которая вызывает у большинства из нас отвращение. И, наблюдая за движущимися вокруг меня коллегами по медитации, чьи глаза были открыты, но недоступны мне, я и сам почувствовал замедление т� �кающих часов и снижение скорости жизни, благодаря которой все мы, современные люди, будто бежим до самой смерти по беговой дорожке. Я почувствовал отголосок свободы, известной раньше всем людям, которую наша культура, похоже, настроена без оглядки забыть.

Смартфоны как антидепрессанты

Мы все прекрасно осознаем прелести нашего нового дивного мира – связи, самоутверждение, смех, порно, информация на кончиках пальцев. Я не хочу отрицать ничего из этого. Но мы лишь только сейчас начинаем задумываться об издержках, если мы � �ообще готовы принять тот факт, ч�! �о из�! �ержки существуют. Искусная ловушка этой новой технологии состоит в том, что она внушает нам веру в то, что негативных аспектов у нее просто нет. Мы просто получаем больше всего. Жизнь в онлайне просто накладывается на жизнь в офлайне. Мы можем встретиться лично и обменяться сообщениями до встречи. Мы можем поужинать вместе, параллельно проверяя свои фиды в социальных сетях. Мы можем превратить свою жизнь в нечто, получившее от писательницы Шерри Теркл название «смешанная жизнь».

Однако за годы блогерства я обнаружил, что семья, у� �инающая за одним столом, но в компании со своими телефонами, на самом деле не ощущает себя вместе. Члены этой семьи, как называет это Теркл, «одиноки вместе». Вы находитесь там, где находится ваше внимание. Если вы смотрите с сыном футбольный матч, одновременно строча сообщение другу, вы не с ним, хотя и рядом – и он знает об этом. Чтобы по-настоящему быть с другим человеком, нужно действительно быть с ним, улавливая многочисленные крошечные сигналы, посылаемые глазами, голосом, языком тела, контекстом разговора, и реагируя, зачастую бессо знательно, на каждый нюанс. Таков! ы наш! и самые давние социальные навыки, которые мы веками доводили до совершенства. Именно они явственно делают нас людьми.

Стремительно заменяя реальность физическую реальностью виртуальной, мы уменьшаем диапазон взаимодействия, хотя и преумножаем число людей, с которыми взаимодействуем. Мы избавляемся от всей информации, которую можем получить, находясь вместе с другим человеком, или же пропускаем ее через жесткие фильтры. Мы превращаем людей в силуэты – фейсбучный френд, фото в инстаграме, текстовое сообщение, – населяющие конт ролируемый и уединенный мир, в котором не найдешь внезапных вспышек или затруднений, сопровождающих реальное человеческое взаимодействие. Мы превращаемся в «контакты» друг друга, эффективные тени самих себя.

Подумайте, насколько редко вы пользуетесь телефоном, чтобы поговорить с кем-то. Написать сообщение гораздо проще и быстрее и не так обременительно. Телефонный звонок может занять больше времени, заставить нас столкнуться со странностями человека, завести разговор не туда или поставить перед необходимостью удовлетворить чьи-то эмоциональные потребност! и. Вы ! вообще помните, как раньше оставляли голосовую почту – или прослушивали свои сообщения? Теперь достаточно эмодзи. Или давайте взглянем на разницу между попыткой соблазнить кого-нибудь в баре и пролистыванием профилей в тиндере, чтобы найти наилучшего партнера. Первый способ глубоко неэффективен и требует значительных затрат (а возможно, и пустой траты) времени. Второй же превращает десятки людей в наряды, развешанные на огромной, уходящей вдаль вешалке.

Неудивительно, что мы предпочитаем приложения. Целая вселенная сокровенн� �х реакций превратилась в простое движение пальцем. Мы прячем свою уязвимость, ретушируем свои недостатки и причуды, мы проецируем свои фантазии на видимые образы. Отказ все еще причиняет боль – но эта боль меньше, когда на горизонте уже маячит новая виртуальная пара. Мы еще больше обезопасили секс, избавившись от счастливой случайности и риска, а иногда и от живых людей. Количество времени, проводимое нами в поисках объекта желания, намного перевешивает время, которое мы могли бы провести с подобным объектом.

Наши древнейшие чел овеческие навыки атрофируются. К! онеч�! �о, глобальная система навигации – счастливая находка, помогающая не потеряться в местах, которых мы не знаем. Но, как заметил как-то Николас Карр, это привело к тому, что мы не только не помним, мы даже не видим деталей окружающего нас пространства и в результате не создаем никаких воспоминаний, дающих нам ощущение места и контроля над тем, что когда-то называлось обычной жизнью. Писатель Мэтью Кроуфорд говорит о том, как автоматизация и жизнь онлайн резко сократили число людей, производящих материальные вещи, используя свои глаза и рук� �, чтобы сделать, например, деревянный стул, или сшить какую-то вещь, или собрать трубный орган. Как животный вид, мы стали тем, кто мы есть, благодаря созданию инструментов, которые превратились в продолжение наших тел и нашего разума. То, что поначалу кажется скучным и однообразным, превращается со временем в навык, а навыки – это то, что дарит нам чувство собственного достоинства и взаимное уважение.

Да, автоматизированная жизнь в онлайне более эффективна, она более разумна с экономической точки зрения, она несет с собой конец мон отонности и «зря потраченному» в! реме�! �и в процессе достижения практических целей. Но она отказывает нам в глубоком удовлетворении и гордости созидательной деятельности, сопровождающих успешное выполнение повседневных задач. Этот отказ особо остро чувствуют те, для кого подобные задачи являются источником существования – и идентичности.

И действительно, десятки тысяч лет наши мастерство и навыки в выполнении повседневных работ приносили нам удовлетворение – до тех пор, пока технология и капитализм не решили, что они совершенно не обязательны. Если мы хотим разо браться в том, почему отчаяние столь быстро накрыло множество общин, оказавшихся на обочине прогресса, атрофия профессий прошлого – и исчезновение смысла, который они придавали жизням людей – кажется не худшей темой для исследования.

То же самое можно сказать и про связи, из которых раньше формировалось наше ежедневное взаимодействие – кивки и любезности соседей, знакомые лица в магазине или на улице. И здесь соблазн виртуального общения помог уничтожить пространство реального сообщества. Когда мы входим в кофейню, в которой каждый посетитель поглощен свои�! � инд�! �видуальным онлайн-миром, нашей первой реакцией является создание своего собственного. Когда кто-то рядом с вами отвечает на телефонный звонок и начинает громко говорить, будто вас рядом не существует, вы понимаете, что в его частной зоне вас действительно нет. Постепенно сама концепция общественного пространства – где мы встречаемся со своими согражданами, общаемся с ними и узнаем что-то новое – растворяется. В своей книге Теркл описывает одно из многочисленных последствий происходящего в американских городах: «Кара, которой за 50, � �оворит, что ей кажется, будто ее родной Портленд, штат Мэн, обезлюдел: "Иногда я иду по улице, и я – единственный человек, не уткнувшийся в телефон… Никого нет там, где присутствует их физическое тело. Они разговаривают с кем-то за сотни миль. Мне не хватает людей"».

Можно ли сказать, что порабощение допамином и приверженность мгновенным дозам самоутверждения, получаемым от хорошо написанного твита или череды публикаций в снэпчате, сделали нас счастливее? Я подозреваю, что мы просто стали менее несчастливы, или даже скорее мы мен� �ше осознаем свою несчастность, и! что �! �аши телефоны – это просто новый и мощный вид нефармацевтических антидепрессантов. В своем недавнем очерке о созерцании христианский писатель Алан Джейкобс похвалил комика Луи Си Кея за его решение не покупать своим детям смартфоны. Выступая на шоу Конана О'Брайена, Си Кей так объяснил свое решение: «Нам нужно воспитать в себе способность быть собой и не делать ничего. Телефоны забирают эту способность. В глубине вашей жизни есть нечто… эта вечная пустота… это осознание, что все зря и вы совершенно одиноки… Именно поэтому мы печата ем сообщения прямо за рулем… потому что мы не хотим быть в одиночестве ни на секунду».

Продолжая, он вспомнил, как однажды вел машину, а по радио заиграла песня Брюса Спрингстина. Музыка вызвала у него внезапную и неожиданную печаль. Он инстинктивно потянулся к телефону, чтобы написать об этом как можно большему числу друзей. Но затем он передумал, оставил телефон на месте и просто съехал на обочину, чтобы поплакать. В кои-то веки он позволил себе остаться наедине со своими чувствами, позволил им поглотить себя, позволил себе испыт� �ть их, не отвлекаясь и не использ! уя ци! фровую помощь. И благодаря этому он смог испытать облегчение, которое переживаешь, когда сам выбираешься из тоски, и которое недоступно сегодня большинству из нас. Потому что утро надежды наступает только после темной-темной ночи, но наши ночи постоянно подсвечены мерцанием экрана. Завершая свое выступление по поводу современного мира, в котором мы живем, Си Кей заявил: «Мы никогда не чувствуем себя совершенно счастливыми или совершенно несчастными, мы чувствуем себя… как бы удовлетворенными тем, что у нас есть. А потом мы умираем. И п оэтому я не хочу покупать своим детям смартфон».

«Невероятные страдания»

Прошли первые дни ретрита, и новизна стала постепенно уступать место осознанию того, что мои навыки медитации проходят теперь все более настойчивую проверку. Мысли били во мне ключом, воспоминания омрачали настоящее, на сеансах молчаливой медитации я чувствовал легкую тревожность.

А затем внезапно, на третий день моего пребывания в центре, гуляя по лесу, я оказался не в состоянии справиться со своими мыслями. Я по-прежнему не уверен в том, чт о именно стало причиной, но могу �! �редп! оложить, что тенистые и тихие леса, заполненные ручьями и пением птиц, напомнили мне о моем детстве. Я был одиноким мальчиком, проводившим многие часы вне дома, в рощах и лесах моего родного Сассекса, в Англии. Я исследовал эти пространства с друзьями, но я часто бывал там и в одиночестве – разыгрывая в голове разнообразные сценарии, создавая себе прибежища, где можно было проводить время и читать, изучая все мельчайшие тропинки в лесах и определяя каждый цветок, травинку и гриб, встреченные мной. Но мое время в лесах было также и способом убежать из дома, где после рождения моего младшего брата моя мать стала жертвой биполярного расстройства – недуга, от которого она так никогда и не избавилась. Она провела в больницах почти все мое детство и отрочество, и в ее состоянии ей было трудно скрывать боль и страдания от своего восприимчивого старшего сына.

Позже я осознал, что впитал в себя ее агонию, когда слышал ее крики отчаяния и тоски во время постоянных и ужасающих ссор с моим отцом, и не знал ни как прекратить их, ни как помочь ей. Я помню, как, забрав меня из школы на машине, она разрыдалась от мысли! о не�! �бходимости возвращаться в дом, которого она страшилась, или как обнимал ее, пока она изливала мне сквозь рыдания свою душу, жалуясь на безысходную жизнь в маленьком городке, где она полностью зависела от своего супруга. Начиная с моих четырех лет ее несколько раз разлучали со мной, и даже сегодня у меня перед глазами стоят коридоры и палаты больниц, где ее лечили и куда мы ездили навещать ее.

Я знал, что душа моя по-прежнему испещрена рубцами от этой травмы. Я двадцать лет посещал психотерапевта, распутывая этот клубок, узнавая, как этот опыт влиял на мои отношения с другими людьми, как он усугублял мои собственные приступы подростковой депрессии и как жизнь с подобного рода болью, идущей из самого мощного источника любви в моей жизни, превратила меня в тот разбитый сосуд, которым я и являюсь. Но я никогда еще не ощущал эту боль столь живо с самых первых лет, когда она поглотила и определила меня. Казалось, что после того, как я постепенно и поступательно удалил из своей жизни все, что меня отвлекало, я внезапно оказался лицом к лицу с тем, от чего я себя все это время о твлекал. Прислонившись на минутк! у к п�! �валенному дереву, я остановился и, внезапно ощутив спазм вновь проявившейся боли, скорчился в рыданиях.

И в этот раз, хотя я добрался наконец до зала для медитаций, я не испытал никакого облегчения. Я не мог позвонить своему мужу или другу, чтобы поговорить об этом. Я не мог проверить почту, или обновить инстаграм, или отправить сообщение кому-то, кто был знаком с подобной болью. Я не мог спросить у своих собратьев по медитации, случалось ли им пережить что-то подобное. Я ждал, пока мое расположение духа улучшится, но оно лишь ухудшило сь. Шли часы молчания, а мое сердце тревожно колотилось, и мой ум был взвинчен.

Я решил попробовать отдалиться от своих переживаний, попытавшись описать, что именно я ощущаю. В моей голове победили два слова – «невероятные страдания». И когда спустя день пришло время 15-минутной встречи с приставленным ко мне наставником, из меня просто полились слова. После моего панического страдальческого признания он посмотрел на меня с блаженной полуулыбкой. «О, это абсолютно нормально, – невозмутимо, хотя и сердечно произнес он. – Не беспоко йся. Не теряй терпения. Все решит�! �я са�! �о собой». И со временем так и произошло. На следующий день чувства пошли на убыль, медитировать стало легче, и тоска превратилась в спокойствие. Я ощутил другие аспекты своего детства – красоту лесов, радость дружбы, поддержку сестры, любовь бабушки. Конечно, я много молился об облегчении, но это облегчение не показалось мне божественным вмешательством или результатом каких-то усилий. Это было похоже на естественный процесс мысленного обращения к прошлому, излечения и восстановления. Я чувствовал себя так, будто получил древний, давно забытый подарок.

окончание в комментариях

via

Foul